На информационном ресурсе применяются рекомендательные технологии (информационные технологии предоставления информации на основе сбора, систематизации и анализа сведений, относящихся к предпочтениям пользователей сети "Интернет", находящихся на территории Российской Федерации)

Свежие комментарии

  • Ольга Гулагина (Шавкунова)
    Не нужны!!Я считаю, что теп...
  • ольга
    Это мужчинам на западе свобода. Нужно помогать с внуками,родители, начинают болеть, через какое-то время и сам уже по...Потрясающая цитат...
  • Лариса Воронина
    Все абсолютно правильно....Огромное спасибо!Потрясающая цитат...

Дождь никак не кончается

Он подошёл к моему столу, когда я сидела в дешёвой кофейне с бумажным стаканом остывающего кофе в руке и смотрела в окно, залитое дождём.

- Свободно? – поинтересовался он, уже опуская при этом на липкую, присыпанную крошками поверхность стола, свой кофейный стакан в коричневой юбке из гофрированного картона.

Я кивнула. Он улыбнулся. «Сейчас начнётся, - подумала я, правда, без особой иронии, поскольку он был намного симпатичнее, чем те нахалы, которые пытались познакомиться со мной в последнее время. - Сейчас начнётся. И кто он, интересно? Зонт, плащ, костюм, да ещё и лиловый галстук... Что он делает здесь в таком виде в десять утра?»

Он снял с себя плащ, сложил его аккуратно, повесил на спинку стула, расстегнул пуговицы на пиджаке и сел, продолжая улыбаться.

«Увы, - подумала я. – Увы-увы, но из этого ничего не выйдет. И он смертельно похож на Эвана МакГрегора…»

- Я здесь впервые, - признался он.

Глаза у него были синими – с лазурным оттенком, и, поскольку он улыбался, они оставались слегка прищуренными. Улыбался он открыто, и от этого мне сделалось ещё хуже. Возникла пауза – неопределённая, как цвет дождя. Мне пришлось отреагировать – я не люблю неопределённостей:

- Я тоже, - сказала я тихо, видя себя его глазами – худую, бледную, ненакрашенную, с неухоженными руками.

- И как вам здесь? – спросил МакГрегор.

Мне было плохо, очень плохо - так, как никогда ещё раньше - и здесь, и там, и где угодно до этого.

- Я не люблю грязных столов, - сказала я.

Он, видимо, сопоставил мой вид с моим ответом и усомнился в моей правдивости. Если честно, в действительности мне было всё равно, за каким столом мы сидим. Грязь на этом столе ничего не меняла, даже напротив - отвлекала меня от мыслей – от необходимости мыслить и убеждать себя в правомерности своих действий. МакГрегор взял свой стаканчик в руки и секунды четыре рассматривал замызганную столешницу. Выражение глаз у него при этом не менялось.

- На входе висит объявление, что требуется официантка, - произнёс он наконец, в оправдание неизвестно кому. – У них просто проблемы с персоналом.

- Возможно, - ответила я. - Хотя здесь скорее проблемы с функциональным перераспределением обязанностей.

Он сделал глоток, вернул стаканчик на стол и опять улыбнулся:

- Вкусный кофе!

«Сейчас я его пошлю открытым текстом», - подумала я и сказала - грубее, чем собиралась:

- А ещё я не люблю болтливых мужчин.

С минуту после этого он молчал и пил свой кофе, перестав улыбаться, а я смотрела на дождь, на проезжающие машины, заливающие тротуары брызгами, на спешащих прохожих под зонтами – смотрела и пыталась решить, как мне жить дальше.

- У вас что-то случилось? – спросил он, когда пауза исчерпала саму себя.

У меня не было особой нужды в конфидентах, особенно в конфидентах мужского пола, но грубить ему дальше я была не способна.

- Случилось, - ответила я. - Меня выгнали с работы три дня назад из-за возникших противоречий этического порядка между мной и моим начальством.

Это было истинной правдой. МакГрегор немного подумал.

- И что?

- Ничего, - сказала я. – Теперь сижу и думаю, чем бы заняться.

Я старалась изо всех сил – старалась показать ему, что кроме этой проблемы других у меня не существует. А он выглядел как человек, способный решить любую проблему, и это было хуже всего.

- А кем вы работали?

- Маркетологом.

Он поднял брови и потёр лоб указательным пальцем, после чего достал портмоне из внутреннего кармана – чёрное, с тиснёной монограммой "И.К.О.", и извлёк из него визитную карточку.

- Иван Константинович Осокин, - представился он. - У меня своё издательство и мне нужны маркетологи.

- Я занималась табачным рынком, - сказала я.

Тем не менее визитку Осокина я взяла, и, не разглядывая, засунула в задний карман на джинсах.

- Это не имеет особой разницы, - произнёс Осокин таким тоном, словно я собиралась возражать. – Рынок остаётся рынком. Я буду ждать вашего звонка в понедельник. Как вас зовут?

- Мария, - ответила я, чувствуя себя полной дурой, поскольку и близко не являлась маркетологом и тем более - Марией. Хотя, с другой стороны, сообщать незнакомому мужчине, похожему на МакГрегора и возглавляющему издательство, что ты – попавшая под сокращение учительница рисования, и зовут тебя при этом Офелия – полный нонсенс.

Осокин какое-то время смотрел на мои пальцы, на которых оставался след от угля, которым я рисовала ночью.

- А в какой компании вы работали? - спросил он дружелюбно.

Я тоже посмотрела на свои пальцы - уголь забился даже под ногти. Осокин, улыбаясь, ждал моего ответа.

- Я не хочу говорить об этом, - сказала я.

- Простите, - произнёс Осокин, пряча своё портмоне обратно. – А какое у вас образование?

«Суриковское художественное» - могла бы ответить я, если бы не соврала в самом начале, но теперь было поздно. Я помолчала – секунду, другую, затем перевела свой взгляд на высокий стакан и сказала, чувствуя, что у меня уже начинают гореть и щёки, и уши:

- Ваш кофе остывает.

Осокин сменил позу, перекинул ногу на ногу, скрестил руки на груди и ответил - без малейшей доли сарказма:

- Ваш тоже.

- Я не хочу больше работать маркетологом, - пояснила я, когда мои уши – по внутренним ощущениям, достигли цвета киновари.

- Я это понял, - произнёс Осокин с выражением, означающим, что нужда в маркетологах у него уже пропала. – Но это не исключает возможности того, что вы можете мне позвонить безотносительно всего, что касается вопросов исследования рынка.

- Зачем? - напрямую поинтересовалось я - перед тем, как допить остатки кофе – приторно сладкого, как всегда в таких заведениях.

- Вы замужем? – напрямую спросил Осокин, игнорируя мой вопрос.

Я опять посмотрела в окно – дождь усиливался. Улица казалась рекой с плывущими по ней машинами.

- Мы разводимся на следующей неделе, - ответила я, ничего не приукрашивая и продолжая глядеть на стекающие по стеклу струи воды. – Он живёт сейчас с другой женщиной.

- Понятно, - сказал Осокин. – Я на машине. Я могу вас подвезти... - он помолчал, видимо, ожидая, что я перестану смотреть в окно, - подвезти, куда вам нужно.

- Мне нужно в больницу, - ответила я, переводя глаза с окна на засохшую кофейную лужицу на столе, - у меня аборт на двенадцать. И я смогу доехать на автобусе. Это три остановки.

Я надеялась, что после этих слов он точно от меня отстанет.

- Тем более, - произнёс Осокин - вопреки моим ожиданиям. – Теперь и не надейтесь, что сможете от меня отвязаться.

Глаза мои просто приклеились к этой лужице. В кафе никого не было кроме нас, и девушки за стойкой, рассчитывавшей судоку на газетном листе. Секунд через десять у Осокина зазвонил сотовый – не как-нибудь, а баховской «Фугой». Он вытащил телефон и сказал кому-то, не здороваясь: «Меня не будет. Все вопросы – через Вадима». После этого он спросил – теперь уже жёстко:

- Аборт по медицинским показаниям?

- УЗИ показывает двойню. Я не смогу прокормить двоих, - ответила я, поднимая на него глаза. – У меня никого нет в Москве, а возвращаться в Казань я не хочу.

Осокин нахмурился, продолжая при этом барабанить длинными пальцами по краю стола.

- А алименты?

Рассказывать Осокину, что мой муж – Альфонс, каких поискать, мне не хотелось.

- Он - свободный художник, - ответила я.

Осокин кивнул:

- Ясно. А вы?

- Я тоже, - сказала я, пытаясь усмехнуться, - с последнего вторника.

Впрочем, особой усмешки у меня не получилось. Я опять отвернулась к окну и шмыгнула носом, потому что после слов об аборте в глазах у меня появились слёзы, которые пока не выкатывались, но становились всё горячей и горячей.

- Сейчас мы заедем в больницу, - сказал Осокин, пряча сотовый в карман, - и отменим операцию. Потом мы поедем и пообедаем в приличном месте, а потом поедем в мой офис и поговорим, какая работа в качестве художника устраивала бы вас больше всего.

У меня возникло ощущение, что оконное стекло расслоилось и стало просачиваться в меня – тончайшими стеклянными нитями.

- Нет, - сказала я, когда эти нити стали смялись в острый комок где-то в глубине моего горла. – Это не ваши дети. Вам не нужна такая ответственность.

- Послушай, - сказал Осокин. – Я перейду на «ты», если ты не против.

- Я не против, - сказала я.

- Год назад, - произнёс Осокин, - я потерял свою жену.

Его голос остался прежним, словно речь зашла о постороннем человеке. Я закусила губу. Я просто испугалась, что если я начну плакать, то это опять перейдёт в истерику – так, как это случилось в прошлом июне на дедушкиных похоронах.

- Она была на четвёртом месяце, - продолжил Осокин. – Мы попали в аварию. Обстоятельства не имеют значения. И ты на неё похожа. Сильнее, чем можно представить. Я не гоняюсь за призраками, но случайных совпадений не бывает.

Я стала тереть глаза ладонью. Осокин достал из кармана свежий платок - настоящий, а не бумажный:

- Возьми.

Я взяла протянутый им платок, всё ещё пахнущий стиральным порошком, промокнула глаза и вытерла нос. Возвращать ему платок после этого не имело смысла. Осокин посмотрел на часы, поднялся и стал надевать свой плащ. Я тоже встала, стараясь не смотреть ему в лицо. Он был выше меня почти на полголовы.

- Тебя действительно зовут Мария? - спросил он, приоткрывая стеклянную дверь и выпуская меня на улицу.

Я замотала головой:

- Офелия.

- Возраст?

- Двадцать восемь.

Его машина оказалась блестящим чёрным джипом. Осокин открыл мне дверцу:

- Садись.

Я забралась в машину, на секунду порадовавшись тому, что одета в джинсы с ботинками, а не в юбку. Внутри салона всё ещё пахло новой кожей. Осокин обошёл свой джип, сел за руль, завёл двигатель, включил дворники, а потом произнес - в той манере, к которой я уже начала привыкать:

- Застегни ремень. Вечером я познакомлю тебя с дочерью. Ей шесть. Думаю, вы найдёте общий язык. И хорошо, что тебя зовут Офелия, а не Мария. Понимаешь, почему?

- Вашу ж-жену? – не раздумывая, спросила я.

- Да, - кивнул Осокин, - выруливая с обочины. - Какой адрес у больницы?

- Прямо, - ответила я, вставляя язычок ремня в защёлку. – Прямо до «Книжного», а там налево и…

Осокин прервал меня:

- Знаю. Там частная клиника напротив парка. Нам туда?

- Да.

- Какой срок?

- Девять недель.

Он кивнул и после этого, до самой больницы, уже ничего не говорил, а просто смотрел на дорогу. Меня - от запаха кожи и беспрерывного мелькания дворников - начало укачивать, но не до тошноты, а до тяжести в голове. В какой-то момент я даже закрыла глаза - с чувством того, что сейчас их открою снова и увижу себя в автобусе, едущем по известному маршруту. У клиники Осокин остановился - на гостевой парковке перед центральным входом, и повернулся ко мне, глуша мотор:

- Сиди в машине. И мне нужна фамилия.

- Халиуллина, - ответила я, глядя ему в глаза, и чувствуя себя просто парализованной - от усталости, либо от чего-то ещё. – Офелия Халиуллина. Это моя фамилия, а не по мужу.

Осокин улыбнулся, вылез из машины, и произнёс – перед тем, как захлопнуть дверцу и оставить меня один на один с осознанием того факта, что мои дети не умрут, а будут жить:

- Я поехал за тобой с Богдановской. Ты была без зонта и шла с таким лицом, что я испугался за тебя. А потом ты три минуты стояла перед витриной «Infant Land», до того, как зайти в кофейню. Если хочешь, мы заглянем туда сегодня, хотя в городе есть магазины и получше.

- Нет, я п-просто... Там красивые погремушки... - прошептала я, начиная плакать, - т-там... в в-витрине...

- Дождь никак не кончается, - внезапно сказал Осокин, посмотрев на небо, а потом добавил, закрывая себя от дождя чёрным зонтом: - Ты поплачь, а я вернусь через пару минут, и тогда мы просто поедем и посмотрим на эти погремушки вместе, хорошо?

Джандосова Лааль

Ссылка на первоисточник

Картина дня

наверх